ixtys

Когда мне предложили стать настоятелем в Рио-де-Жанейро, который я даже толком не знал, где  находится, мы с матушкой только закончили  учиться, поженились, ждали первенца и уже даже делали рамы на окна будущего дома. Я тогда служил в храме Казанской Божией Матери села Новоселки под Брянском всего полгода. Можно было гнушаться, дескать, вот, я же академию закончил – такой-сякой, умный, а меня в деревню, даже спиться можно было. Но наоборот, мы все отреставрировали, чудесный храмик получился, колоколов не было – звонили в обрезанные газовые баллоны, но колотили так, что на всю округу. И вот 25 декабря 2006 года позвонили по мобильному и дали время до утра подумать. Мы с женой посидели за чашкой чая, решили, что пока молодые, пока не обросли имуществом, поедем.
Уже через четыре месяца мы с укутанным младенцем  и чемоданом – ряса, подрясник, несколько книг, да детские вещи, - стояли в аэропорту Рио. Еще дома, когда я попросил в отделе внешних церковных связей Патриархата, чтобы помогли в упрощенной форме получить паспорт и визу, мне выслали бумагу на факс брянской администрации (потому что своего не было). И вот, помню, все сотрудники, побросав работу, смотрели, как выходит из печати прошение с гербом, подписью Патриарха, что их батюшка деревенский назначается в Бразилию! Вот это транзит: Новоселки – Рио-де-Жанейро!
Самолет прилетел в  пять утра. Отец настоятель с одним прихожанином меня встретили. Прихожанин этот, Хабиб  Абдуче, сириец, долгое время был  почетным консулом Ирака, но прихожанин русского храма. И предприимчивый, как  любой араб: у него в аэропорту  все дяди-тети, все ему кланяются, так что мы, не останавливаясь, прошли от самолета до дюти-фри. А там он мне дает зеленые бумажки: купи, говорит, ящик виски. Вот это да, думаю, какой  гостеприимный предшественник, хочет  меня как встретить! Покупаю, конечно. А при выходе Хабиб ящик себе в машину. Только я и видел этот ящик виски. Еще и сдачу забрал. Ну, думаю, практичный дядя! Зато этот же самый  Хабиб все время храму что-то дарит: то плащаницу из Дамаска, то удивительную мозаику, то древнюю икону – отыскивает на аукционах и все отдает церкви.
Передача прихода  произошла очень корректно, первый раз, наверное, за всю его историю. Впервые предшественник и последователь могли послужить вместе – обычно или умирали батюшки или перерыв был в настоятелях – с честью проводили старого на следующий приход, с честью встретили нового. Без передела имущества и антироссийских настроений. После литургии было застолье, представили меня – вся община пришла, где-то 30 семей тогда было, на ребенка посмотрели. До нас жили то монах, то целибат, и дом был соответствующий, холостяцкий. Пришлось делать полную перепланировку, стены ломать. Москва выдала тысячу долларов на первые расходы, а потом все принесли прихожане. В первый же день мешок памерсов, шампуни, присыпки детские – все сами. Дальше уже стали спрашивать – может что конкретное? Я сначала стеснялся, потом перестал, говорю, что нужно для ребенка, и на следующую службу приносят. Они же помогли с ремонтом, мебелью, бытовой техникой.
Поскольку языка  мы с матушкой не знали, сидели первое время в храме, служили по воскресеньям и общались только с русскими. Английским воспользовался один раз: пришла экскурсия, и я без труда рассказал все, что знал о храме, но когда ушла, понял, что сам-то ничему не научится. И я запретил себе говорить по-английски. Скоро стала появляться молодежь и спрашивать о православии. Я говорю: «Люди дорогие, я бы рад, все-таки учился девять лет, и кандидатскую защитил по богословию, и преподавал, но не могу. Потому что языка не знаю». Тогда я стал приглашать раз в неделю небольшую группу бразильцев, разбирал с ними церковно-славянский, а взамен со мной - португальский. Потом я читал детское Евангелие, потом шел в магазин и стоял в очереди, слушая уже живой разговорный язык. Через год я сносно говорил и службы стал вести на португальском. Тем более что этнические бразильцы чаще ходят в церковь, чем русскоязычные. Здесь, знаете, чтобы принять Православие, надо порвать с традицией католической, как правило семьи, превратиться в белую ворону. Им этот шаг дорого дается и они сильно ответственнее, чем русские, которым эта вера даром досталась.
Но к католикам, мы все же относимся, как к хозяевам. Ближайший приход у нас тут  за углом. Как-то опять же нужно было принять факс, а у нас в то время еще не было аппаратуры, и меня привели туда, заодно и познакомиться. Я решил этого падре сразу подразнить. Ну, потому что они такие все зазнобы, все целибаты, неженатые, а я и решил им показать русского батюшку – что жены у нас и дети, пришел с Лаврушкой. Конечно, он пижон: в рубашечке всегда наглаженной, за ним десять бабушек ходит; а я все сам, в шортах и шлепанцах, зато с сыном… Мы хорошо с ним поговорили, теперь ходим в гости, когда у них лотереи Бинго, приходские вечеринки или праздники для детей. К нам тоже ходят. Хотя уже не этот падре, а другой, падре Эуженио, – почти каждое воскресенье. Мы кофе пьем, он приносит журналы католические. Я ему какие-то фотографии даю, изображения патриарха, икон. В образовательных и душеприятельских целях – молиться мы вместе не можем, но отношения поддерживать должны. Культура здесь очень латинизированная и надо знать ее. Наши собратья, раскольники РПЦЗ из Сан-Пауло, ругают, что мы, дескать, с католиками вась-вась, слишком экуменические, но мы балансируем, и как в Антиохийской церкви – и орган, и скамейки – конечно, у нас не будет. Надо просто быть открытыми, иначе окажемся мы маргиналами совсем. Православие в Бразилии и так многие за одну из сект считают…  Язык опять же помогает учить: у них и журналы и радиостанции, жития можно послушать на португальском – древние святые-то у нас одинаковые; опыт проповеди, гуманитарной и миссионерской работы.
Однажды я его  конкретно применил, этот опыт. Правда, повод был необычный: Заболела наша новорожденная дочка Ульяна. Нам  назначили прием у врача, и  мы на него опаздывали. Сели всей семьей в машину, как раз только купленную, и я решил скостить дорогу –  поехал по горам, свернул не туда и  заехал, как мы поняли, на фавелу.  Фавелы - это такие неформальные поселения бедняков, они промышляют наркотиками, оружием и грабежом в основном, живут как робингуды. Дорогу перегораживает патруль в  штатском, по виду совершеннейшие бандиты. Сразу к нам четыре пистолета  и пулемет спереди. А в Бразилии правило – сразу все отдавать, если требуют, потому что, правда, стреляют. Полно случаев – то ученого  известного, то учителя, то туриста  убили. Ну, я двигатель выключил, и уже хотел им ключи отдать, как они заговорили. А языка  я тогда совсем не знал, как-то с  трудом понял, что нам просто предложили уехать поскорей. Надолго потом было разговоров и я, уж не знаю, почему, вспомнил Сильвестра Столоне, который жил  в каком-то вшивом районе и всю  жизнь имел в себе страх, и всю  жизнь преодолевал его и так  стал сильным.  Я ведь тоже испугался  и за свою жизнь, и за родных, и  захотел этот страх пересилить. Это  потом уже вспомнил, что так  же боролся с ним еще в Академии, когда мы ездили на Кавказ в зону конфликта поддерживать российских миротворцев. Я тогда на гитаре какие-то патриотические песни пел… В общем, я загрузил целую машину детских вещей, игрушки, коляски и поехал туда снова. На въезде попросил это все передать кому нужно. Они сказали: о, у нас как раз девочка рожает, ей коляска пойдет; эти игрушки - в школу, все распределили. Я тут уже представился священником – да, мы вашу церковь, знаем, говорят. Но потом прихожане и матушка меня отругали, и я решил, что хватит с меня острых ощущений, я теперь детям нужен.
Сейчас у нас  уже трое. Старшему даю кашу, а  в ложечку конфетку, чтобы съел лучше: «vermelho», говорит. Нет, отвечаю, - красный. «Vermelho» будет в садике, а дома будем только по-русски говорить. Однако Лаврик по-здешнему стал Лоренсо, как кафедральный собор Сан-Лоренсо, и как популярная газировка. Ульяну мы записали как Джулиану. Просто чтобы детям не приходилось постоянно имена растолковывать, а людям – язык не ломать. Я - тоже самое: падре Базилио представляюсь. Но младшей девочке, двухмесячной, дали уже русское имя Серафима. Мы же знаем, что всю жизнь здесь не будем жить. Я считаю, что батюшек нужно менять раз в три-пять лет, чтобы не ассимилировались, не потеряли единства со своей церковью. Хотя есть и тарелка с ОРТ, и скайп, и «Одноклассники», и, главным образом, храм, где молились столько поколений православных, но ведь тут даже не как в консульстве – без собратьев совсем.
Конечно, нам тут  очень нравится: и климат, и мягкий диалект кариока, и кухня, и музыка местная. Я по первому образованию  вообще-то дирижер хора, еще в  Брянске интересовался фольклором. Район, в котором мы живем –  Санта Тереза – такой богемный, как парижский Монмартр. Вечерами местные музыканты устраивают праздники. Во время бразильского карнавала, как  раз за углом у нас сходки барабанщиков, я сажаю Лаврушу на плечи, и  мы ходим смотреть. Сам карнавал, конечно, не однозначное событие. Мало кто знает, что происходит помимо красочного шествия, которое показывают по всем телевизорам. Самбодром расположен возле нашего храма, буквально за холмом, и мы все видим сутками напролет. Видим, как вертолет завис над толпой и тут-же в телевизоре идет трансляция шествия – вид сверху. Люди готовятся  к нему целый год, копят, чтобы  купить костюм и пройтись в нем 150 метров, а назавтра начинается подготовка к следующему карнавалу. Город перекрывают, никто не выходит на работу недели на три, в магазинах взлетают цены…
 А ведь в основе – религиозный праздник, заговение перед Великим постом по католическому календарю. Как наша масленица. Вся эта страстность, танцы, телодвижения мне не интересны, конечно. Я интересуюсь фольклором и карнавал мне интересен как культура, раз уж Бог меня сюда послал, почему не учиться здесь всему. Мечтаю даже освоить побольше традиционных инструментов и домой привезти коллекцию.

Накануне лета (а «их» лето — это когда у нас, в северном полушарии, зима) в православном храме св. мц. Зинаиды в Рио-де-Жанейро собралась необычная компания — знаменитый кинорежиссер, известная киноактриса и… министр культуры Бразилии.
А соединило их в церкви православное Таинство Крещения.

«Санта-Тереза»

«Наша церковь никогда еще не принимала таких гостей, как сегодня…» — говорил, заметно нервничая, отец Василий Гелеван, настоятель храма святой мученицы Зинаиды в Рио-де-Жанейро. Конечно, когда бразилец ходит в православную церковь, а тем более принимает Православие — это всегда маленькое событие, но священника, служащего в Бразилии, этим не сильно удивишь. Однако недавно здесь прошли очень необычные — даже по местным меркам — крестины: семья знаменитых актеров крестила своего восьмилетнего сына, а на крестинах мальчика присутствовал… министр культуры Бразилии, ветеран бразильской эстрады, певец и композитор Жильберто Жил.
Министр приехал в район Санта-Тереза, где находится единственная в Рио-де-Жанейро русская православная церковь, на такси. И не случайно: личный водитель едва ли нашел бы нужный адрес в запутанных улицах этого района. Появившись, господин Жил сразу обратил на себя внимание: афроамериканец с дредами* на голове в ослепительно белых брюках и такой же рубашке навыпуск смотрелся достаточно необычно в русской церкви, построенной в лучших традициях псковского храмового зодчества. Впрочем, людей, удивленных появлением министра, было не так много — всего несколько бразильцев, задержавшихся в церкви после еженедельных курсов церковнославянского языка, которые для них устраивает настоятель. В остальном, как и полагается на крестинах, люди, пришедшие в этот день в церковь, были либо родственниками, либо друзьями. Оно и понятно: кому, как не богемной бразильской семье, быть в близких отношениях с министром культуры.
Маму мальчика зовут Фернанда Торрес. Она — обладательница премии Каннского кинофестиваля за фильм «Люби меня всегда или никогда» (1986) в номинации «Лучшая актриса», лауреат премии Сан-Паульской ассоциации критиков за фильм «Полночь» (2000) в той же номинации. Интернет дает ссылки более чем на тридцать фильмов с ее участием. Ее родители — киноактриса Фернанда Монченегро и режиссер Фернандо Торрес — тоже широко известны. Про актрису Монченегро говорят, что восемь из десяти самых популярных бразильских фильмов — это картины с ее участием, и востребована она настолько, что может позволить себе не играть в сериалах, а только выходить на сцену театра и сниматься в полнометражном кино. Ну а Фернандо Торрес (почти полный тезка собственной дочери), одинаково много сделавший в театре и в кино, во многом олицетворяет бразильское драматическое искусство для всего остального мира.
Фернанда Торрес восемь лет замужем за бразильским кинорежиссером с совершенно небразильским именем и фамилией — Андрюша Уоддинтгтон. Мама Андрюши, Ирина — из русских послевоенных эмигрантов, уже достаточно давно живет в Рио-де-Жанейро. Она рассказала, что «по паспорту мой сын, разумеется, Эндрю, но ни разу в жизни его никто так не назвал — он для всех был Андрюшей. Я еще в детстве говорила ему, что он будет единственным человеком в мире с таким именем». И действительно: в титрах имя режиссера так и пишется латинскими буквами — Andrucha Waddington. Его фильм «Я, ты, они» (2000) удостоен в Каннах специального приза, а картина «Дом из песка» была представлена на кинофестивале «Cinema Brazil Grand Prize» сразу в двенадцати номинациях.
В тот день все семейство собралось в церкви св. Зинаиды, чтобы крестить восьмилетнего Иоакима Уоддингтона.

Если крестные — католики

Мальчик очень хотел, чтобы крестной мамой стала тетя — папина сестра Елизавета Уоддингтон. Однако ситуация складывалась непростая: получалось, что восприемницей была католичка. Елизавета, а вместе с ней и мама мальчика Фернанда, почему-то полагали, что священник закроет на это глаза — то ли из-за специфики православного прихода в католической стране, то ли из-за «звездности» пришедших в церковь людей. Но настоятель храма отец Василий увидел ситуацию иначе: «Крестным ребенка должен стать человек православный». Результат был неожиданый: за полчаса до крещения маленького Иоакима его тетя, Елизавета Уоддингтон, готовящаяся стать крестной матерью, исповедалась. И перешла в Православие.*
Позже Елизавета рассказывала, что такой переход стал для нее не случайностью, а своеобразной точкой над «i» — итогом долгих размышлений и оформлением того, чем она на самом деле старалась жить всю свою жизнь. Ее нетрудно понять: она росла с русской мамой, в их семье всегда праздновали именно православную Пасху. Она живо интересуется Россией, и в особенности — Православием. «Вера всегда требует жертв и самоотречения, — делится она, — и вы знаете, мне кажется, что сегодня люди в России уже не готовы на такие жертвы...» Я изумился: «Почему Вы так думаете?» А Елизавета пояснила: «Потому что те семьдесят лет советской власти, когда вера была запрещена, им приходилось столь многим жертвовать, что теперь — когда «все можно» — они от жертв устали». Однако мама Елизаветы Ирина, выступающая в нашем разговоре в роли переводчика, не дожидаясь моей реакции, отвечает: «Нет-нет, Бета, ты немного не понимаешь: в советскую эпоху была запрещена не вера, а религия. Вера-то в людях оставалась всегда…»
«Вы видели их лица? — говорила Ирина после крестин. — Они же всю службу плакали». И действительно, во время Таинства (да и после него) эмоции переполняли и крестную маму, и родителей. Только когда Фернанда нечаянно встречалась глазами с кем-то из стоящих в церкви, она вспоминала о том, что вроде бы нужно улыбнуться, — закон вежливости, да и праздник все-таки. Чаще же актриса тихо смахивала слезы с глаз... Андрюша Уоддинтгтон, хотя и не мог удержаться от проявления чувств, был более сдержан. Впрочем, неудивительно: он — с детства православный, и церковная служба, какой бы завораживающей она ни была, все же ему привычна.
Чего нельзя было сказать о друге семьи, возглавляющем культуру Бразилии. Нет, Жильберто Жил, конечно же, не плакал. Но и спокойным назвать его тоже было сложно. Скорее — предельно сосредоточенным на происходящем. Действия священника, трехкратное омовение головы Иоакима, отрезание волос с головы мальчика — ничто не ускользало от заинтересованного взгляда господина Жила. Отец Василий попросил прочитать отрывок из послания св. ап. Павла к Римлянам (в переводе на португальский) именно его. Министр был удивлен, но просьбу выполнил.

Держаться корней?

«В том спектакле я играла Нину», — рассказывала Фернанда Торрес о постановке «Чайки». Ничего особенного: артисты любят рассуждать о своих ролях. Только вот слово «Нина» прозвучало непривычно твердо: буква «и» больше походила на «ы». Впрочем, неудивительно: знаменитая бразильская актриса говорит на португальском языке…
Нину Заречную в «Чайке» она играла на сцене главного театра города Рио-де-Жанейро. «Система Станиславского — без сомнения — могла родиться только в России», — считает Фернанда. Почему? Потому что, с точки зрения актрисы, в глубинном проникновении в суть человека, присущем системе, заложено чисто русское отношение к человеку. «Пытаться видеть, что в человеке главное, а что второстепенное, — это, мне кажется, и есть русский взгляд. А научил меня так смотреть на человека именно Чехов. Ведь он очень четко выявляет все важное и драгоценное, что в нас есть, но еще более четко — все вредоносное». И для Фернанды Торрес эта мысль обрела свое воплощение в актерском ремесле: «После работы над «Чайкой» такой подход к людям стал для меня творческим методом, который я теперь буду использовать всю жизнь, с этим критерием я отныне стану подходить ко всем остальным образам и персонажам. Для себя я это сформулировала так: надо понять русский характер, тогда можно браться за любую роль».
Говоря о русском характере, Фернанда без конца ссылается на своего мужа: «Таких глубоких и острых переживаний, как в нем, я не встречала ни в одном бразильце. Мне кажется, они могут родиться только в русской душе». Поначалу эти слова могут показаться наивными: для русского взгляда Андрюша Уоддинтгтон — настоящий иностранец, думающий на португальском языке и, хотя в общих чертах русский язык понимающий, но по-русски не говорящий. Он не кичится своим «русским» именем. Он, живя в Бразилии, не рассуждает о России как о чем-то «своем, знакомом и понятном», что порой так свойственно потомкам наших эмигрантов. Его «русскость» — в осмысленном отношении к собственному происхождению. Он, как это принято говорить, «держится корней». «Знаете, я не уверен, что у меня есть основания считать себя русским до конца, — делится Андрюша. — Но то, что я русский исторически, для меня очевидно. Я это ощущаю. И немалую долю этого ощущения составляет, конечно же, вера. Меня крестили здесь, в Рио-де-Жанейро, в церкви св. Зинаиды много лет назад. И двое из моих сыновей были крещены здесь же. И я счастлив, что сегодня здесь крестили и третьего сына. И еще я, конечно же, рад, что и моя жена, которая всю жизнь была католичкой, сегодня приняла Православие…»
…Оказалось, за полчаса до крещения мальчика отец Василий принял две исповеди — Елизаветы Уоддингтон, будущей крестной, и Фернанады Торрес. И мама мальчика тоже перешла в Православие. Но если можно предположить, что для тети Иоакима переход в Православие был, кроме всего прочего, необходимым (иначе крещение не было бы возможным), то у Фернанды такой «объективной необходимости» не было… Так почему же?

Выбор непринципиален?

«Я долго к этому шла, — рассказывала Фернанда уже после крестин. — Путь к вере вообще не может быть быстрым и прямым, а решение перейти в Православие не может родиться в одночасье». И особенно в Бразилии — стране, где все веры считаются «одинаковыми» и нет традиционной религии. По мнению самих бразильцев, человек здесь почти обязан признать, что одна конфессия никак не противоречит другой. Значит, и выбор веры становится непринципиальным, а по большому счету — просто ненужным. С таким убеждением жила и Фернанда: «Молодость прошла в нигилизме и скептицизме. Кажущееся равенство религий приводило тогда к отрицанию религии как таковой». Но с годами потребность в вере вдруг начала ощущаться все острее и острее. Для актрисы стало очевидно: «Отсутствие веры — путь к депрессии, и человек без веры — просто потерян».
А переломным моментом в осознании необходимости веры стало появление ребенка. «Я задумалась о настоящем, о будущем, о его судьбе, о своей. Вообще мне кажется, что, когда у человека появляются дети, его просто толкает к вере. Впрочем, это может быть только мое личное ощущение». Может быть, и так, но все-таки, наверное, не случайно, что Православие окончательно вошло в жизнь Фернанды именно в тот день, когда крестили ее сына и когда, как сказал священник, «родился новый христианин».
Впрочем, знакомиться с Православием Фернанда начала, конечно же, раньше. Ее муж — православный, его дети от первого брака — тоже. Но настоящим откровением, по признанию актрисы, для нее стала русская литература: Чехов, которого она играла в театре, и Достоевский. «…Через них-то я к вере и пришла».
«Преступление и наказание», «Игрок», «Бесы» для Фернанды — больше, чем просто литература: это олицетворение русской культуры, в которую она, по собственному признанию, с каждой новой страницей влюблялась все больше и больше. Почему? «Потому что в русской культуре стремление к вере — главное. Ведь Достоевский в своих романах как раз это и показывает: если даже человек находится на краю пропасти и вот-вот в нее сорвется, у него все равно есть за что ухватиться, чтобы выжить, чтобы вернуться, — вера».
И как бы подчеркивая эту особенность русской культуры, актриса Фернанда Торрес привела пример из собственной профессиональной практики: «Американская культура, например, основана целиком на психологии. Знаете, для того, чтобы сыграть на сцене театра американскую пьесу, мы непременно зовем психолога, и он нам объясняет, что мучит человека, как возможно решить его проблему — так мы понимаем, что нужно играть. Но вообразите себе русскую пьесу… В мире не существует такого психолога, который мог бы в ней разобраться! Никакой психолог тут не поможет!»
Когда актер рассуждает о Православии, вопрос «насколько вера помогает или мешает в профессии», возникает сам собой. И, честно говоря, самый частый ответ таков: вера и профессия связаны друг с другом минимально. Слова Фернанды Торрес разрушили стереотип: «Вот посмотрите: православная служба внешне выглядит достаточно театрализованной, хотя, разумеется, не имеет ничего общего с театром — то есть с игрой. Но, тем не менее, она заставляет тебя очень внимательно относиться к тому, что происходит — что ты делаешь, какие слова ты произносишь, какую музыку ты слышишь. И мы сегодня во время Таинства не просто повернулись на запад, а потом обратно на восток: мы сделали какое-то осмысленное движение, потому что священник объяснил, что это — символ отречения от сатаны. И это потрясающе! Ведь это знание, с которым я теперь пойду в театр! Поэтому мне и кажется, что актерскую профессию Православие может только обогатить».
…Еще до начала чина крещения Фернанда вышла из церкви с покрасневшими от слез глазами. «Отец Василий твердо сказал, что оба крестных не могут быть католиками и что крещение возможно, только если тетя перейдет в Православие. И Вы знаете, я плакала…» — рассказывала актриса. Позже Фернанда объяснила, что это были слезы… радости. «Я своими глазами увидела, как священник остался верен тому, что на протяжении веков является незыблемым», — продолжила она. Можно было предположить любой повод для слез (пускай даже и слез радости), но только не такой. Однако Фернанда пояснила: «Просто у Православия есть очень привлекательная для меня черта: оно не меняет своих традиций в угоду времени и современным веяниям».
Есть устоявшееся мнение, что обретение веры со временем ведет к необходимости от чего-то отказываться, в чем-то себя менять. Фернанда, по собственному признанию, этого не чувствует. Возможно, пока. Зато чувствует нечто совсем другое: «Ко мне пришло что-то очень важное, что-то очень ценное добавилось. Как минимум то, что через Православие я смогу еще больше прикоснуться к русской культуре. А для меня это уже очень и очень немало».

Гора Корковадо, на вершине которой 38-метровая статуя Иисуса Христа - символ Рио-де-Жанейро.

Купол храма священномученицы Зинаиды среди крыш в районе "Санта-Тереза" Рио-де-Жанейро.

В доме настоятеля храма священномученицы Зинаиды (слева направо): бабушка Ирина, Елизавета Уоддингтон, директор Санкт-Петербургского представительства "Фомы" Денис Маханько, министр культуры Бразили Жильберто Жил, Фернанда Торрес, и Андрюша Уоддингтон.

Фото Дениса Маханько